— Рвать на лоскутки. — Зачем?

Просыпаюсь с солнцем. Быстро влезаю в свое широченное красное платье (цвета cardinal — пожар!). Пишу записку N. Осторожно открываю дверь и — о, ужас! — огромная двухспальная кровать, и на ней — спящие. Отступаю. Потом, внезапно решившись, большими тихими шагами направляюсь к противоположной двери, уже нажимаю ручку...

— Да что же это такое?!

На кровати сидящий мужчина — всклокоченная голова, расстегнутый ворот, смотрит.

И я, вежливо:

— Это я. Я случайно ночевала здесь и иду домой.

— Но, товарищ!..

— Ради Бога, извините. Я не думала, что... Я думаю, что... Я, очевидно, не сюда попала...

И, не пережидая реплики, исчезаю.

(NB! Именно – сюда!)

Потом слышала от N.: спящий принял меня за красное привидение. Призрак Революции, исчезающий вместе с первыми лучами солнца! Рассказывая, безумно смеялся

— Ах, я усмехнулся совсем другому. Видите, чему я усмехнулся: я недавно прочел один отзыв одного заграничного немца, жившего в России, об нашей теперешней учащейся молодежи: «Покажите вы, — он пишет, — русскому школьнику карту звездного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит вам эту карту исправленною». Никаких знаний и беззаветное самомнение — вот что хотел сказать немец про русского школьника.

Еще он помнит башмаков износ —
Моих подметок стертое величье,
А я — его: как он разноголос,
Черноволос, с Давид-горой гранича.

Подновлены мелком или белком
Фисташковые улицы-пролазы:
Балкон — наклон — подкова — конь — балкон,
Дубки, чинары, медленные вязы...

И букв кудрявых женственная цепь
Хмельна для глаза в оболочке света, —
А город так горазд и так уходит в крепь
И в моложавое, стареющее лето.

Одно мгновение все смотрели на него в упор и молчали, и вдруг все почувствовали, что выйдет сейчас что-нибудь отвратительное, нелепое, с несомненным скандалом. Петр Александрович из самого благодушного настроения перешел немедленно в самое свирепое. Все, что угасло было в его сердце и затихло, разом воскресло и поднялось.

* * *

Ударам сердца счёта не веду!
Зачем вторично обдувает ветер,
Зачем уносит локоны и плечи;
И глаз синеющую глубину
Запомнил взор? И в тишине
Зачем трепещет ухо? И теплоту
Зачем приливною волной
По коже пустит выдох озорной?

Этот цокот об-асфальтовый — здешний. Ночь укрыла, и теперь идти легко и спокойно. Ещё они говорили... Это было по-доброму — так и должно быть. И ещё они говорили, что... Что? Ах, что же они говорили?! Как же так возможно, что вспомнить никак не удаётся.

Так бывает, когда закрываешь глаза в поцелуе — после ничего восстановить никак не удаётся: ни чувства, ни мыслей. Мы таем, как найденный сахар в огромном шкафу, в огромной бочонке-банке, таем уже в остывшей чашке чая. Два шага — и вот: всё заполонила тьма. Беспамятный ты, бредущий.

Вдруг, с этого момента к тебе принюхивается запах. Возникает неожиданная временная петля: и вот стою на балконе с сигаретой во рту, молодой и пьяный, и опьянённый. Тёмная травяного цвета краска щекочет твои уши, как будто. Как будто слышишь, как там внизу разбивают ночное придуманное спокойствие огни и свет фар. Непривычно вдыхать и ощущать этот запах. А здесь — стоит поднять глаза к обеззвёздненному городом небу — тонешь в прошлых и неожиданно живых воспоминаниях. И каждый шаг — словно овало-круговые движения ложки: невозвратимы.

«Где ты, где ты, где ты»? — человек кричит. Но не слышат стены, но не слышат люки, но не слышат звонов — пропускают их. Ушное существо, глазное оперение, глядящее, легко воссоздать тебе, легко обаять тебе, моё неоспоримое существо, забытое, казавшееся таким накануне. Ан нет!

Тогда зима царапала лицо, холод заставлял дрожать. Запретная хозяйская комната в съёмной квартире была закрыта на замок, или на ключ. Красить её, ненавистную дверь, в тёмный травяной цвет — это было рождено безвыходностью. Старые раздолбанные барабанные бочки, висевшие на стенах, чтобы не мешались. Молчаливое ожидание. Бесконечное. Секса, или любви — было не понятно. Не нужно было.

А здесь и впрямь много звёзд. — задрав голову подумалось, проскользнуло. — И тогда. И сейчас. Времени целый мешок, омгновененный.

Из-за ворот уже почти закончившейся стройки почему то не выбежала собака. По дороге не встретился ни один человек. Город, следящий, думающий, знающий, наблюдает и прячется, тишится. Только цокот об-асфальтовый — здешний!..

Скользкие, холодные перилла —
Выйди-ка на мост, обрати внимание!
Звёзды. Военные трамваи — зябкие.
Жёлтые, неземные трамваи, шаткие мостовые!
Я просить начну гудком дорогу,
Отступи и уступи. О платформу мои сту́пни — окуни.

Там, на завьющих холмах —
Травы питающие,
Скулы жвачных копытных.
Облака растворяющие капли, тающие.
Я останусь у порога, обожду.
Я немного подожду. Позже травами остужу — руки.

Когда вечер — больше мочи нет —
Терпеть, переставать учись!
Будь конден..., теплицею, реактором обернись.
И пока не чуешь — ночь прильнула
И потекла: ты пришла, ты сказала,
Обречённо, на счастье: птицы пели золотые до утра!

Выйдя на мост, обратишь внимание на перила: они холодные, скользкие. А звезды — летучие. А звезды. Трамваи — зябкие, желтые, неземные. Электрические поезда внизу будут просить дорогу у медленных товарняков. Сойди же по лестнице на платформу, купи билет до какой-нибудь станции, где пристанционный буфет, холодные деревянные лавки, снег. За столами в буфете — несколько пьяных, пьющих не переставая, читают друг другу стихи. Это будет холодная, коченеющая зима, и этот пристанционный буфет во второй половине декабрьского дня — тоже будет. Он будет разбит гармониками и стихами изнутри. Будут петь — дико и хрипло. Пейте чай, милостивый государь, — остынет. О погоде. Главным образом — о сумерках. Зимой в сумерках маленькому тебе. Вот они наступают. Жить невозможно, и невозможно отойти от окна. Уроки на завтра не сделаны ни по одному из предметов известных. Сказка. На дворе сумерки, снег цвета голубого пепла или какого-нибудь крыла, какого-нибудь голубя. Уроки не сделаны. Мечтательная пустота сердца, солнечного сплетения. Грусть всего человека. Ты маленький. Но знаешь, уже знаешь. Мама сказала: и это пройдет. Детство пройдет, как оранжевый дребезжащий трамвай через мост, разбрасывая холодные брызги огня, которых почти не существует. Галстук, часы, портфель. Как у отца. Но будет девочка, спящая на песке у реки — простая, с простыми ресницами, в чистых тугих трусиках для купания. Очень красивая. Почти красивая. Почти некрасивая, мечтающая о полевых цветах. В кофточке без рукавов. На горячем песке. Остынет, когда настанет. Когда вечер. Случайный пароход: от гудка простые ресницы дрогнут — очнется. Но еще не знаешь — та ли. Весь в огнях, оставляя уютную пену на попечение ночи. Но еще не ночь. Набег фиолетовых волн. У берега глубоко, ключи. Эту воду можно пить, наклонясь над. Губы милой, нежной. Гул парохода, плеск, дрожащие огни — уходят. На том берегу кто-то, переговариваясь с приятелем, разжигает костер, чтобы варить чай. Смеются. Слышно, как чиркают спички. Кто ты, я не знаю. В вершинах сосен, в кронах, ночуют комары. Самая середина июля. Потом они спустятся к воде. Пахнет травой. Очень тепло. Это счастье, но ты не знаешь об этом. Пока не знаешь. Птица дергач. Ночь прильнула и потекла, заботливо вращая жернова мельницы небесной. Как называется эта река? Река называется. И ночь называется. Что приснится? Ничего не приснится. Дергач, козодой приснится. Но еще не знаешь. Почти некрасивая. Но несравненная, потому что первая. Мокрая соленая щека, невидимая в ночи тишина. Милая, как неразличима ты вдалеке. Да, узнаешь, узнаешь. Песня лет, мелодия жизни. Все остальное — не ты, все другие — чужие. Кто же ты сам? Не знаешь. Только узнаешь потом, нанизывая бусинки памяти. Состоя из них. Ты весь — память будешь. Самое дорогое, самое злое и вечное. Боль всю жизнь пытаясь выкрести из солнечного сплетения. Но сплетение ив, но девочка, спящая на песке горячем примерно пятнадцатого числа июля необратимого года, но девочка. Не шелохните листом, не шелестите. Спит. Утро. Одинок и заброшен, как церковь стоял на ветру. Ты пришла и сказала, что птицы живут золотые. Утро. Гаснущие под ногой росы. Ракита. Звук несомого к реке ведра, беззвучие ведра, несомого от реки. Росы серебряной прах. День, обретающий лицо. День во плоти своей. Люди, любите день более ночи. Улыбнись, постарайся не шевелиться, это будет фотография. Единственная, которая останется после всего, что будет. Но пока не знаешь. Потом — сколько-то лет подряд — жизнь. Как называется. Называется жизнь. Теплые тротуары. Или наоборот — заметенные снегом. Называется город. Ты вылетаешь из подъезда на высоких цокающих каблучках. Стройная, ранняя, в духах и в нимбе парижской шляпки. Цокот. Запевают дети и птицы. Около семи. Суббота. Я вижу тебя. Я тебя вижу. Цокот по всему двору, по всему бульвару, где нераспустившаяся сирень. Но распустится. Мама сказала. Больше ничего. Только это. Хотя и другое. Но теперь — знаешь. Можно писать письма. Или просто кричать, с ума сходя от мечты. Но и это пройдет. Нет, мама, нет, это останется. На каблучках. Та ли? Та. Та ли? Та. Та ли? Та. Тра-та-та: навылет. Весь город в этих духах. И поздно говорить, сгорая. Но можно писать письма. Всякий раз ставя в конце — прощай. Радость моя, если умру от невзгод, сумасшествия и печали, если до срока, определенного мне судьбой, не нагляжусь на тебя, если не нарадуюсь ветхим мельницам, живущим на изумрудных полынных холмах, если не напьюсь прозрачной воды из вечных рук твоих, если не успею пройти до конца, если не расскажу всего, что хотел рассказать о тебе, о себе, если однажды умру не простясь — прости. Больше всего я хотел бы сказать — сказать перед очень долгой разлукой — о том, что ты, конечно, знаешь давно сама, или только догадываешься об этом. Мы все об этом догадываемся. Я хочу сказать, что когда-то мы уже были знакомы на этой земле, ты, наверное, помнишь. Ибо река называется. И вот мы снова пришли, вернулись, чтобы опять встретиться. Мы — Те Кто Пришли. Теперь знаешь. Ее зовут Вета. Та.

Страшно стало почему-то. И ещё, наверное, стало совсем не интересно. Всё испортили аля советским безвкусием, да я всё про этот расстраивающий съезд, где за трибуной ухмыляясь, выступают по очереди, прогнозируя эту самую очерёдность открытым текстом, совсем даже без стеснения. Это не лицемерие, это безвкусие, замаскированное хамство. Так стал я ощущать всё: и пульт в руке и кресло в котором сидел — всё всё потеряло жизненную наполненность.

Что тут скажешь? Гражданам РФ, возможно следовало бы сыграть в политическую игру: проголосовать многомиллионно и бездумно в кабинках на выборах, и обязательно за других, тая мысль: «ну, как теперь голоса перепишите? как же столько подтасуете?». Бунт, вызванный враньём и насмехательством, прервёт всё. Но постойте! Как же будут жить люди, если проголосуем бездумно? Всё проблема нашей жизни в том, что выбрав (или не выбрав) обрекаем себя на многолетние бюрократические скитания, от-чиновничьи унижения главного участника — человека. А бунт — гордое слово — принесёт в жизнь невидящих счастье детей и подростков, растущих итак в чудовищное время каждодневных сомнительных перемен, отупления, исступления от гипнотичности, нежелания жить осознанно, ещё большее неисправимое зло.

Видимо, играть в политику, людям любящим свою родину невыносимо и неведомо. Пусть всё так и будет: несогласно-смиренно и с плаксивой любовью.

1

— Спи, нежное моё неравенство¹!
Запястьями говорю — не ртом.
На том, под одеялом памяти
Я призову, вырою на груди рвом:
«Ты» — неузнаваем заревом,
Ты — на краю Земли,
Птицей, крылатым пламенем
Ухом во мне усни! — Всем!
Не расправляя мыслей,
В тёмной ночной реке
Спи. Всё равно проснёшься
В других краях,
На другой земле.
Будешь фиалкой пахнуть так,
Чтобы я тонул. Тронул —
И захлебнулся видом высоких скул.

2

Утро. Согреться. Ирландских бокалов
Мелеющая тишина.
Ты полон сам по себе,
За завесой сна — сны,
Что влекут за дальний,
Невиданный свет. Ты —
Слово, которого — больше —
На всё белом свете нет.
Ты — слово, которое пальцы
Сладостнее жмут — Жгут,
Что сдёрнул все жилы —
Вогнутая спина.
Я растерял все силы.
Как — порванная струна.

3

Гимн — шее твоей!
Здесь, за морковной гранью
Ночь отпускает заря.
— Здравствуй! — единственным, первым,
Я встречаю тебя.
О, ненасытность праха,
Что тебе до того:
Руки лежат упрямо.
Как же свежо и легко!

Августовский ветер, к которому примешался неприятный холодный дождь, нещадно дует на чёрный зонт в моей руке. Он, как стокилограммовый щит, заставляет мою руку забыться, отторгнуться и слиться с ним самим, стать одним целым с ним, и одним целым со всевозможными потоками чёрного асфальтового пара, и рябью луж. Только хлюпающие ноги сейчас моё, что-то другое, совсем наравне с рукой. Я исключён из мыслей. Лишь иногда волосы ерошит. Больше нет ничего.

Зонт, возможно, прикрыл дома, огородил светофоры. Мы идём совсем в другом городе. Рука молчу ногам, шепчут волосы руке, я ноги сами по себе. Неровности дороги таят лужи, микро-ручейки. Это совсем другой город. Здесь, направо, высокий шпиль. За углом — начинают разговаривать камни, каждый после каждого, каждого шага. Здесь — миллионы твоих окон. Здесь только ты за каждым поворотом. Здесь шляюсь только мы, за чёрногранником, укрываясь и лавируя.

Горит стосвечевая лампочка, пахнет сургучем, веревкой, бумагой. За окном — ржавые рельсы, мелкие цветы, дождь и звуки узловой станции. Действующие лица. Начальник Такой-то — человек с видами на повышение. Семен Николаев — человек с умным видом. Федор Муромцев – человек обычного вида. Эти, а также Остальные Железнодорожники сидят за общим столом и пьют чай с баранками.Те Кто Пришли стоят в дверях. Говорит Начальник Такой-то: Николаев, пришли Те Кто Пришли, они желали бы послушать стихи или прозу японских классиков. С. Николаев, открывая книгу: у меня с собой совершенно случайно Ясунари Кавабата, он пишет: «Неужели здесь такие холода? Очень уж вы все закутаны. Да, господин. Мы все уже в зимнем. Особенно морозно по вечерам, когда после снегопада наступит ясная погода. Сейчас, должно быть, ниже нуля. Уже ниже нуля? Н-да, холодно. До чего ни дотронешься, все холодное. В прошлом году тоже стояли большие холода. До двадцати с чем-то градусов ниже нуля доходило. А снегу много? В среднем снежный покров — семь-восемь сяку, а при сильных снегопадах более одного дзе. Теперь, наверное, начнет сыпать. Да, сейчас самое время снегопадов, ждем. Вообще-то снег выпал недавно, покрыл землю, а потом подтаял, опустился чуть ли не на сяку. Разве сейчас тает? Да, но теперь только и жди снегопадов». Ф. Муромцев: вот так история, Семен Данилович, вот так рассказец. С. Николаев: это не рассказец, Федор, это отрывок из романа. Начальник Такой-то: Николаев, Те Кто Пришли хотели бы еще. С. Николаев: пожалуйста, вот наугад: «Девушка сидела и била в барабан. Я видел ее спину. Казалось, она совсем близко — в соседней комнате. Мое сердце забилось в такт барабану. Как барабан оживляет застолье! — сказала сорокалетняя, тоже смотревшая на танцовщицу. Ф. Муромцев: подумать только, а? С. Николаев: я прочту еще, это стихи одного японского поэта, это дзенский поэт Доген. Ф. Муромцев: дзенский? понятно, Семен Данилович, но вы не назвали даты его рождения и смерти, назовите, если не секрет. С. Николаев: извините, я сейчас вспомню, вот они: 1200–1253. Начальник Такой-то: всего пятьдесят три года? С. Николаев: но каких! Ф. Муромцев: каких? С. Николаев, вставая с табуретки: „Цветы весной, кукушка летом. И осенью — луна. Холодный чистый снег зимой“. (Садится). Все. Ф. Муромцев: Все? С. Николаев: все. Ф. Муромцев: почему-то немного, Семен Данилович, а? Маловато. Может там еще что-то есть, возможно, оборвано? С. Николаев: нет, все, это такая специальная форма стихотворения, есть стихи длинные, поэмы, например, есть короче, а есть совсем короткие, в несколько строк, или даже в одну. Ф. Муромцев: а почему, зачем? С. Николаев: да как тебе сказать, — лаконизм. Ф. Муромцев: вот оно что, значит, я так понимаю, если сравнительно брать: идут по дистанции составы — идут или не идут? С. Николаев: ну, идут. Ф. Муромцев: а ведь они тоже разные. Есть такие длинные, что конца не дождешься, чтобы полотно перейти, а есть короткие (загибает пальцы на руке), раз, два, три, четыре, пять, да, пять, скажем, вагонов или платформ — годится? тоже, стало быть, лаконизм? С. Николаев: в общем-то, да. Ф. Муромцев: ну вот, разобрались. Как вы говорите: холодный чистый снег зимой? С.Николаев: зимой. Ф. Муромцев: это уж точно, Цунео Данилович, у нас зимой всегда снегу хватает, в январе не меньше девяти сяку, а в конце сезона на два дзе тянет. Ц. Николаев: два не два, а полтора-то уж точно будет. Ф. Муромацу: чего там полтора, Цунео-сан, когда два сплошь да рядом. Ц. Накамура: это как сказать, смотря где, если у насыпи с наветренной стороны, то конечно. А в полях гораздо меньше, полтора. Ф. Муромацу: ну, полтора так полтора, Цунео-сан, зачем спорить. Ц. Накамура: смотри-ка, дождь все не кончается. Ф. Муромацу: да, дождит, неважная погода. Ц. Накамура: вся станция мокрая, одни лужи кругом, и когда только высохнет. Ф. Муромацу: в такую слякоть без зонтика лучше и не появляйся на улицу — насквозь промочит. Ц. Накамура: в прошлом году в это время была точно такая погода, у меня в доме протекла крыша, промокли все татами, и я никак не мог повесить их во дворе посушить. Ф. Муромацу: беда, Цунео-сан, такой дождь никому не идет на пользу, он только мешает. Правда, говорят, что это очень хорошо для риса, но человеку, особенно городскому, такой дождь приносит одни неприятности. Ц. Накамура: мой сосед из-за этого дождя уже неделю не встает, болеет, кашляет. Врач сказал, что если будет лить еще какое-то время, то соседа придется отправить в больницу, иначе он никогда не выздоровеет. Ф. Муромацу: для больного нет ничего хуже дождя, воздух становится влажным и болезнь усиливается. Ц. Накамура: сегодня утром жена хотела пойти в лавку босиком, но я попросил ее надеть гета, ведь здоровье не купишь ни на какие деньги, а заболеть проще всего. Ф. Муромацу: правильно, господин, дождь холодный, без обуви и думать нельзя выходить, в эти дни нам всем следует поберечь себя. Ц. Накамура: немного саке не повредило бы нам, как ты думаешь? Ф. Муромацу: да, только совсем немного, одна-две порции, это оживило бы застолье не хуже барабана. Начальник Такой-то: Те Кто Пришли интересуются судьбой некоторых контейнеров. С. Николаев: каких именно? Начальник Такой-то: Шейны Трахтенберг. Ф. Муромцев: пришли, мы озабочены, нужно писать открытку, они стоят под открытым небом, дождь, они промокнут насквозь, ей нужно писать, вот бланк, вот адрес. Семен Данилович, пишите.

— Ясных-то
Два лишь:
Касса!
Товарищ!

И если он спросит меня, чем я занят? Я, стесняясь, отвечу, что одиноко жру домашне-колбасный, сырно-чесночный бутерброд в количестве трёх штук. Да, у себя, да, на обветшалой террасе. Чай мой дымит; вокруг лампочки, освещающей всё тёмное, в темноте-светлоте, мелкие бабочки цокают о лампочку своими пустыми головами. В метрах четырёх от меня, может чуть дальше и ниже, стоит стрёкот. Далёкий горизонт ещё немного светел. И больше ничего бы не было, надо было ему появиться и спросить телефонным голосом: «чем ты занят?»! Тьфу! Вся колбаса, насмарку все старания, все хитрости доморощенного кулинара! Зачем они только придумали их, эти дурацкие трубки?! Зачем выдумали эти чёртовы арабские цифры? Я хочу только здесь от всего этого тишины и молчания, осознанного молчания, добровольной тишины.

Однако жар и пламя солнечных лучей, уходя, ничего в этом мире не меняет. Всё так же жарко на террасе. Днём я поливаю водой её доски, от неё чернеющие, темнеющие, во всяком случае. Ветер обдувает их, холодит и меня облившегося. Грязь облитой пыли, когда спускаешься с террасы — хочешь пройтись по траве босыми ногами — преграждает путь. Не обращаешь внимания. Бежишь сломя голову к реке и плюхаешься, разгоняя в разные стороны, что брызги, вечно чем-то занятых насекомых. Тишина наступает быстро. Пока ты не двигаешь руками, она стоит вокруг, делая мир шире и дольше, вдоль реки и в ширь гор завлекает тебя тишина, а ты соглашаешься лечь на её мелкие волны, плыть по её медленному течению, даже рыбы кусают тебя, целуют, и ничего не бояться.

Сегодня, буквально, ноги мои летели над землёй, я торопился, мне не хватало времени, ещё, к тому же, кончался заряд какой-то внутренней батарейки — необходимо было срочно лечь спать. Со всем этим ощущением высокого неба и любованием молчащими, плывущими над собственными телами головами незнакомых, я остановился и стал стоять, уставившись на противоположный тротуар: там, под прохладной утренней тенью незнакомых, тихих, недвижных деревьев, там, где вчера ступали наши ноги, устремлённо вышагивала огромная лохматая чёрного цвета собака. Моё зрение не позволяло увидеть, как тонули в шерсти её тёмные глаза, но горделивый вид её, натянутый от шеи поводок, степенная походка подсказывали мне, и о цвете их, и о движениях их, и о их спокойствии.

He XVI

Раскапилярилось небо и задрожало:
Это и это — два пыльные облака
В куске голубого цвета,
Ветви шатали глаза и мешали глазам —
Это пацанский узор прозрачного ветра.
Это — бежит под ногами
Степная сущность песка,
Это река, приносящая запахи; мета-
Болизм. Не находит ответа
В булочке пухлой из коробки-ларька.

— Привет. — Привет. — Как у тебя дела? — Нормально. — Могу я угостить тебя чем-нибудь. — Например? — Хочешь чего-нибудь выпить? — Чего например? — Кофе, чай? — Нет, не хочу. — Чего-нибудь другого? — Чего? — Вино? — Сомневаюсь. — Может коктейль какой-нибудь? — Пожалуй нет. — Ты кого-то ждёшь? — Нет. — Можно тут сесть? — Ну.. Я не знаю. Тут много свободного места. Может быть лучше сесть вон там или там.. — Ну ладно. — Что ладно? — Сяду там. — Ммм.. я не хотел тебя обидеть. Но сядь лучше там. — Ну. — Ну.